ВНИМАНИЕ! В браузере Internet Explorer сайт отображается некорректно, ведутся работы по обеспечению совместимости. Работы могут занять значительный период времени, рекомендуем использовать браузеры, поддерживающие современные web-стандарты: Mozilla Firefox, Google Chrome, Яндекс.Браузер, Оpera.

Война и миры учителя Чибизова

 

 

Но у него нет ни одной картины про войну

I

Рядовой Владимир Чибизов бежал мимо дымившихся воронок, по пути огибая дергавшегося в агонии петуха и валявшуюся около своей будки собаку. Мельком заметил, что на дворе крестьянина-единоличника, коих в предвоенной Литве было великое множество, никакой крупной живности не было. Куда-то делись коровы и лошади, а уж про самих хозяев и говорить не приходилось. Значит, знали про 22 июня? Значит, правильно сказала за день до войны та тихая женщина командованию их части, что в воскресенье немцы начнут наступление на Россию.

Часть, где к тому времени служил уроженец села Пустотина и бывший учитель Владимир Васильевич Чибизов, находилась в Литве. А он сам уже отслужил два года, свое дело знал туго. Поэтому командование ему доверило и ту тайну, поэтому он вместе с начальником штаба тоже не спал в ночь на 22 июня 1941 года в ожидании наступления врага. И в четыре утра началось. С немецкой стороны – пушки, минометы, с неба сыпались бомбы. По соседству раздолбали майских призывников, и они, солдатики-пехотинцы, прибежали под защиту их гаубиц… Примерно в то время и послали Чибизова за противогазами на склад. И он бежал туда, еще не зная, что нынешнее недоброе утро плавно перетечет в страшные годы боли и страданий. И не только его Родины.

II

Их часть продержалась на границе до двух часов и тоже стала отступать, как потом скажет Совинформбюро голосом Левитана, под превосходящими силами противника. Гаубицы, ясное дело, своим ходом передвигаться не могли, а лошади, как у того литовского крестьянина, куда-то подевались. Так что взяли лишь те, которые цеплялись тракторами. Литву прошли спокойно. А вот в Латвии их обстреляли. Чибизов, помнится, даже удивился: ведь здесь же русских больше. Откуда такая ненависть?..

Но додумать, откуда ненависть у рижан, не пришлось. Потому что командир одного из орудий, обозленный такой наглостью, заорал что было сил:

– К бою! Ориентир – четвертый этаж дома на противоположной стороне!.. Осколочными – заряжай! Пли! Мать вашу!..

Больше по них не стреляли. Да и они сами – тоже. Потому что уже в Эстонии рано утром, придя к штабной машине, Чибизов никого не обнаружил. Ни командира полка, ни начальника штаба. Удрали… Лишь два солдатика-часовые да он, штабной писарь… Решили уйти к своим, переплыть Чудское озеро. Но, пока закапывали штабные документы, время шло. Решили поутру через озеро пойти. С той мыслью и уснули недалеко от избы крестьянина. А утром глядь, у изголовья два немца:

– Ауфштейн!

Чибизов, который немецкий хорошо знал, не стал вставать, а потянулся к автомату. Ему со всего маху по башке немец прикладом. Так он очутился в плену.

– Да, повидали вы, Владимир Васильевич, многое на своем долгом веку…

Мой собеседник чуток помолчал, потом согласно закивал головой: мол, правда.

– Не сидели после плена-то? – пугаясь собственной бестактности, задал следующий вопрос.

Он не обиделся. Лишь хмыкнул.

III

Мы беседовали с Владимиром Васильевичем на скамеечке, около его дома, что в Пустотине. Кругом бродили куры, истошно орали петухи, стрижи бесновались чуть ли не над самой головой. Тишина, покой. Где-то занят делом сын Михаил. Где-то живет еще один, да двое внуков, да один правнук.

Где-то, разбросанные по всему белу свету, друзья и товарищи, многих из которых уже прибрала матушка-земля. И еще с тысячу, а может, и больше, любимых учеников. Которых  учил уму-разуму, а прежде всего – Родину любить, как любил он ее сам… Видно, тоже ведут бои местного значения за добро и правду. А здесь, в Пустотине, у дома ветерана, сегодня все тихо.

– Не сидел?

Владимир Васильевич, словно бы оправдываясь за прожитое, вначале чуток робко, а потом гордо:

– Нет. Видно, не за что меня сажать было-то… Ну, как и все военнопленные, работал. Бежал из плена. Земляку, Мишке Свирину, предложил вместе рвануть к своим, так тот отказался: мол, будь как будет! А я не смог. Утек. Залег в сосновом бору. Слева – немецкий грай, а справа, слышу, русский мат. Господи, как я тогда обрадовался этому самому мату, вы представить себе не можете! Хотя, если честно, сам погаными словами рот никогда не марал…

В части после общих вопросов ему сразу же дали оружие, поставили на учет, и он пошел воевать. Дальше, на Запад. До Эльбы дошел, с американцами и англичанами братался. Уговаривали тогда его, как и других: давайте, мол, в Канаду вас переправим. А то ведь житья, особенно тем, кто в плену был, в России не будет. Но Чибизов не скотничал и не предавал. Это – про плен. А на войне воевал и служил так, что даже отпуск себе заработал.

От станции Чемодановка до Пустотина шел и все не мог надышаться тем воздухом, который только и бывает в их соловьиных местах. Никитино, Незнаново, Зараново… Вон и церквушка показалась, на которую Чибизов перекрестился и даже, как мог, помолился. А вот и Пустотино, где встреча такая была, что небо с овчинку все казалось.

После дембеля, когда уже работал в Пустотине учителем, его раз пятьдесят вызывали к оперуполномоченному МГБ и в Семион, и в Рязань. Допрашивали, интересовались всякой мелочью. Видно, и про него у других бывших пленных спрашивали.

И ведь не обозлился человек. Учил добру детей. Писал картины. Которых очень много. Часть он роздал, часть хранится в школьном музее. Некоторые – дома. И ни одной о войне. Все о родной природе. О речушке Мостье. О сосновых борах и тенистых дубравах родного Пустотина.

Смотришь на эти работы и всем нутром чуешь: нет, такие, как Чибизов, Родину свою никогда не предавали и не предадут.

Скоро у Владимира Васильевича юбилей. 9 июля ему исполнится всего 90 лет. Заранее с днем рождения не поздравляют, поэтому мы просто желаем ему сегодня здоровья. Солдат, ты победил! Помни об этом!

Помните и вы, люди…

 

Юрий ХАРИН